положа руку на сердце

Деревня, которой нет

Деревня, которой нет

По яркому августовскому небу бежали наперегонки озорные пушистые облачка. Голубой чашей оно опрокинулось над широким участком земли, заросшим бурьяном. Только маленький клочок когда-то огромного колхозного поля был покрыт засохшей картофельной ботвой. На нём копалась бабулька, иссохшая, под стать стеблям картофеля, одетая в бурый халат. Она проворно разгребала почву узловатыми руками, выбирая крупные розовые клубни и бросая их в плетёный кош, а, наполнив его, пересыпала картошку в мешки до половины, чтобы удобно было грузить их на старую тележку…

— Добрая картошка уродила, хватит всем — детям, соседке и мне на зиму…

Мысли, перескакивая с одного на другое, заставляли старушку то улыбаться, то хмуриться, иногда и говорить вслух (как сейчас), по привычке одинокого человека. Перевезя выкопанный за день урожай, бабулька присела на лавочку у забора, согнув усталую спину и положив руки на колени, и стала смотреть на деревенскую пустую улицу. Тишину августовского вечера сейчас изредка нарушали только разноголосое пение птиц да звуки падающих с деревьев листьев.

Деревня, которой нет

А до «беды» на закате дня в деревне слышались и мычание коров, идущих с выгона, и призывы их хозяев, и квохтанье кур, и крики и смех детей; тогда ещё и эти звуки наполняли деревенский вечер.

Беда случилась в 1986 г., когда приехали в деревню милиция и военные и увезли всех в безопасные места. Тогда ещё не старушка, женщина истово молилась Богу, чтобы Он её и хозяина помиловал; и спрятались они в маленьком сараюшке, стоявшем среди крапивы и старых кустов смородины. Просидели там до ночи, потом вышли на деревенскую улицу, и стало страшно: ни огонька, ни человеческого голоса, лишь соловьи, как всегда, выщёлкивали свои трели, да где-то заполошно голосил петух.

Так и остались жить с Богом и незримой чернобыльской бедой в обезлюдевшей деревне; позже вернулись ещё семь человек, поддавшись ностальгии по родным месте. Хозяин стал часто ходить на пригорок, где раньше стояла церковь, разрушенная в страшное время. Он поставил там скамейку и подолгу сидел, думая о чём-то; однажды поделился своими размышлениями с женой:

— Беда пришла за грехи наши!

— Какие такие грехи? Не грешнее других: не убиваем, не крадём, живём своим горбом! ─ осердилась она.

— Не грешные, а церковь разрушили, иконы спалили; помнишь?

— Так малые были, годков по восемь; что мы могли сделать?

И вспомнила бабулька церковь на пригорке: белая с голубым куполом, украшенным золотыми звёздами, и крыша, покрытая потемневшим от времени гонтом, напоминавшим растрёпанные птичьи перья. Радостная такая церковка была; издалека видна, ещё деревни из-за деревьев не рассмотреть, а церковь беленькой свечой с голубым куполом — словно огоньком, показывает дорогу к родной хате, ко всему, что дорого тебе. И не стало церкви в деревне — из-за страха и людского безумия. Зарос пригорок вездесущим бурьяном, и только старожилы помнили о ней.

Деревня, которой нет

Вот и задумал хозяин восстановить церковь на прежнем месте. Но, куда ни ездил, какие пороги ни обивал, просил и малое, и большое начальство, — везде один ответ: «Нельзя! Деревня в официальных документах числится выселенной, её нет нигде, и жителей тоже нет». А на вопрос: «Как же они, девять человек, живущих в деревне, которой нет?» — следовал ответ: мол, они — нарушители установленного порядка, и их личное дело, рисковать своей жизнью или нет…

Затем всё изменилось: стали восстанавливаться храмы, в соседней деревне открылась церковь, был назначен постоянный священник, который служил Божественную литургию по воскресениям и праздничным дням. И уже заметно постаревшие хозяин и его жена зачастили в эту церковь. Вставали затемно, брали с собой бутылку воды и немудрёный завтрак и неспешно отмеряли восемь километров до храма. Там обязательно причащались и так же неторопливо возвращались домой, останавливаясь в берёзовой роще, чтобы разговеться.

Тихая радость наполняла их; казалось, что никакой беды не было, ласково, заботливо, передавали лучшие куски друг другу, говорили обо всём: о детях, живущих в городе; о недужной соседке, нуждающейся в помощи; о картошке, которую пора копать или садить. Слушали стрекотанье цикад или шелест падающих листьев, звонкую трель жаворонка либо печальное курлыканье отлетающих журавлей. Но отходило праздничное воскресенье, и наступали будни, наполненные тяжёлой деревенской работой в опустевшей местности. Хозяин не оставлял своих хождений по инстанциям, но деревня по-прежнему «ни в каких ведомостях не значилась»…

Деревня, которой нет

Вот уже бабулька третий год одна, отошёл её хозяин к Господу тихо и мирно, причастившись за два дня до кончины. На вопрос, с кем живёт сейчас, кротко отвечала: «С Богом». С Ним она разговаривала и утром, и днём, и вечером, и бессонными ночами. Просила здоровья детям и внукам, упокоения душе ушедшего хозяина и многочисленным родным и близким. А ещё просила Бога о восстановлении церкви...

То ли молитвы помогли, то ли… На месте разрушенного храма начали возводить часовню в честь Божией Матери. А старушка, избитая годами и переживаниями, но радостно взбодрённая, взбиралась на пригорок и, глядя на строителей, молилась об их здравии и благодарила Бога за милость Его.

И вот наступил день освящения. Чин совершал сам владыка. Бабулька, собрав оставшиеся силы, испекла каравай, не хуже свадебного, чтобы достойно встретить епископа. И слушая дивное пение архиерейского мужского хора, она непрестанно благодарила Господа и верила, что когда-нибудь рядом с часовней построят белую с голубым куполом-огоньком церковь, и зазвенят ребячьи голоса, и наполнится вечерними звуками деревня, которой нет… Пока…

Жизнь ведь продолжается. И мысли небесные с земными «перекликаются»: «Хорошо, что добрая картошка уродила, хватит всем — детям, соседке и мне на зиму…»

Тамара КОШЕВНИКОВА, г. Мозырь

Иллюстрации Виктора САНЬКО

Поделиться с друзьями: